Проблема пропавших без вести в зоне проведения Специальной военной операции (СВО), это не просто отдельные трагические случаи, а массовая реальность, о которой предпочитают молчать. Социальные сети сегодня напоминают стихийные мемориалы: списки, лица и фамилии обновляются почти ежедневно. Люди, которые ушли на войну, словно растворяются без подтвержденной гибели, без четкого статуса и без ответа. Дальше, тишина и длинный коридор неизвестности: плен? смерть? дезертирство? Формально такие люди числятся как «пропавшие без вести». По сути — это человек, которого система не может или не хочет найти.

Масштабы трагедии: цифры, которые скрывают

Официальные структуры долгое время избегали публикации точных цифр, однако независимые расследования и судебная практика проливают свет на реальные масштабы. Редактор «Медиазоны» Дмитрий Трещанин, совместно с Русской службой Би-би-си ведущий поименный подсчет погибших российских военных по некрологам, сообщениям властей и данным с кладбищ, приводит шокирующие данные. По состоянию на 17 апреля 2026 года установлены имена более 212 тысяч погибших. И это лишь та часть, которую удалось подтвердить.

Примечательно, что 57% погибших — это добровольцы, мобилизованные и заключенные, отправленные на фронт из колоний. То есть люди, которые на момент начала войны не имели никакого отношения к профессиональной армии.

Судебная система и приказ Белоусова

Долгое время родственники не могли добиться признания своих близких погибшими через суды. Однако ситуация резко изменилась со сменой руководства Министерства обороны РФ. Когда Андрея Белоусова на посту министра обороны сменил Шойгу, был отдан приказ разобраться с проблемой пропавших без вести.

Как отмечает Трещанин, с приходом Белоусова в судебной системе произошел не просто постепенный рост, а взлет количества кейсов по признанию пропавших без вести погибшими. На начало декабря 2025 года в российской судебной системе числилось 90 тысяч таких карточек.

Сам министр обороны Андрей Белоусов в декабре 2025 года заявил, что удалось найти каждого второго пропавшего без вести, что составляет 48%. Если глава ведомства считает, что 90 тысяч, это половина, то общее число пропавших без вести может достигать 180 тысяч имен.

Почему система не справляется?

Несмотря на всплеск судебных решений, практика признания пропавших погибшими вскоре была фактически свернута. Автор проекта «Прощай, оружие!» Алексей Альшанский объясняет это так: за время войны при руководстве Шойгу накопилось колоссальное количество пропавших. Правовая база для их признания погибшими уже была готова, но при прежнем руководстве ею не пользовались. Когда пришел Белоусов, он начал решать проблему жестко и четко; Но как только в Минобороны осознали реальный масштаб катастрофы, эту практику резко прекратили.

В отличие от первой Чеченской кампании, сегодня между Министерством обороны и родственниками полностью отсутствует связь. Члены семей чувствуют себя брошенными. Государство не просто не помогает искать — оно зачастую активно мешает.

Блокировка инициатив и запрет на правду

Яркий пример противодействия родственникам — судебное решение от 9 апреля. Центральный районный суд Читы по иску военной прокуратуры признал «запрещенным материалом» группу жен и матерей 74-й мотострелковой бригады из Юрги в социальной сети «Одноклассники». В этой группе женщины искали пропавших, писали о пленных, публиковали некрологи. Группу заблокировали, а посты о погибших признали запрещенной информацией.

Как сегодня ищут пропавших?

Оставшись один на один с проблемой, родственники вынуждены объединяться в волонтерские организации и горизонтальные инициативы. Алексей Альшанский подчеркивает, что сегодня все зависит от командира воинской части, где служил пропавший.

Вокруг каждого полка, бригады и дивизии формируются группы в мессенджерах (например, в Telegram), где родственники погибших и сами военнослужащие обмениваются информацией. Если воинские части и сотрудничают с такими группами, то это происходит исключительно в неофициальном порядке, на уровне личных взаимоотношений администраторов чатов и представителей части.

Судьба вернувшихся из плена

Для тех, кому повезло выжить в плену, возвращение на родину не означает конца войны. По мнению экспертов, возвращенный из плена российский солдат вновь становится «пушечным мясом», которое отправляют на фронт снова и снова, пока он не погибнет.

Это происходит по одной простой причине: Россия систематически не исполняет нормы международного права. Правило, согласно которому военнопленный после обмена не должен принимать дальнейшего участия в боевых действиях, попросту игнорируется.

Процедура возвращения выглядит следующим образом:

• Жесткая фильтрация ФСБ. Известны случаи применения физического насилия. Например, дезертиру, находившемуся на фильтрации, сломали ногу.
• Возврат в воинскую часть. Военнослужащих помещают на казарменное положение.
• Запрет на отпуска. Домой возвращенцев не отпускают, они живут в казарме под постоянным надзором.
• Повторная отправка на фронт. Под конвоем и наблюдением командование снова отправляет их в зону боевых действий.

Спасение через коррупцию: единственный шанс?

В сложившихся условиях, когда жизнь человека на фронте обесценена, а командование применяет преступные методы ведения войны, единственным способом покинуть оккупированную территорию и не стать расходным материалом становится коррупция. Как цинично отмечает Альшанский, «коррупция на благо получается». Если есть возможность дать взятку командиру, чтобы он отпустил со службы — это нужно делать, поскольку иных легальных механизмов покинуть фронт для многих попросту не существует.

Пропавшие без вести на СВО — это огромная социальная и гуманитарная проблема современной России. Списки российских военных, числящихся пропавшими, продолжают расти, а государство не способно (или не желает) обеспечить прозрачный процесс их поиска и идентификации. Жены и матери, ходящие по инстанциям, сталкиваются с глухой стеной бюрократии, блокировками групп и судебными запретами. Пока система будет продолжать игнорировать проблему, а горизонтальные инициативы подавляться, тысячи семей будут обречены на жизнь в мучительном коридоре неизвестности, не имея возможности ни похоронить своих близких, ни узнать их истинную судьбу.